"Дым тянет с седловины. Печей там нет."
Тебя будит не будильник — тишина: дождь, шедший всю ночь, кончился. В такие утра дед уходил наверх один и возвращался к вечеру моложе, чем уходил. Тропа помнит его лучше, чем ты: третий поворот, осыпь, ручей. На мокрой глине — следы. Узкие, свежие, идут вверх. Вниз не спускался никто. Ты идёшь по ним до ручья, где они обрываются — как сон обрывается за секунду до имени. Растираешь в пальцах сорванный лист: горький, зелёный, холодный. Выше, над кедрами, висит тонкий дым, хотя гореть там нечему. Дед говорил: после дождя воздух в горах становится стеклянным — если долго смотреть сквозь него, увидишь того, кто смотрит на тебя. Ты стоишь у ручья, пока солнце не трогает кору. Потом идёшь вверх.
Открытие
Холодный бергамот и мокрый лист — первый вдох после ночного дождя, острый и стеклянный.
Сердце
Прозрачный жасмин растворяется в пару зелёного чая, почти не касаясь кожи.
Шлейф
Тёплый кедр едва тронут, чистый мускус как утренняя кожа — тихий, невесомый.
Молекула, создающая эффект «воздуха» — прозрачный жасминовый шёпот, который парит над кожей, а не сидит на ней. Без Hedione композиция потеряла бы свою стеклянную прозрачность.
Снег ещё лежал на северном склоне. Следы шли только вверх.
Ручей у третьего поворота молчит — вода ушла под камни.
На мокрой глине след. Узкий, свежий — вверх, не вниз.
Над кедрами висит дым. Ни печей, ни костра.
формула №182 · замешана вручную · предгорья Ала-Тоо
На седловине ветер стихает. Пахнет мокрым камнем и старой смолой — и больше ничем. Под скалой лежит сломанный компас. Ты закрываешь крышку.
